Психоделическая литература

Поел гороха из стручков, и вспомнил, что когда мне было лет шесть-семь (еще до школы), я делал из стручков свистульки. Тогда было правильно спорить, претендуя на знание «как» – даже не зная броду. Вот и я уверял дворовых пацанов в том, что знаю, как правильно делать эти самые свистульки. У меня была откуда-то взявшаяся идея, что от стручка надо отломить треть. Свистульки мои не свистели (как и изготовленные по другим «технологиям», впрочем), но я продолжал настаивать на своей правоте.

А потом я пошел в школу, и перестал спорить. Не знаю, почему.

Классе во втором неожиданно на школу, в которой я учился, нахлынула волна идей «как делать харакири». Одни утверждали, что надо резать вниз и влево, буквой «Г» (или «L», если угодно), другие – что по прямой слева-направо (правой рукой, понятно). Были еще третьи, четвертые и восемьсот двенадцатые. У меня мнения не было, и я помалкивал. А споры на «животрепещущую» тему доводили до драк, и забавно было за ними наблюдать, такой бесплатный цирк.

В пятом классе, или около того, все подсели на жвачку со вкусом резины. Потом, классу к седьмому, она приобрела вкус и твердость пластмассы, но это позже. А в пятом, когда народ жевал резиновую резину на всех углах, казалось, что это невероятно круто. Все эти пузыри, вкладыши, наклейки с голыми бабами и машинами вызывали некий неопределенный трепет. И тут тоже был простор для споров: «как правильно надувать пузыри» (кстати, попробовал бы кто сейчас надуть пузырь из той жвачки); «сколько можно жевать одну жвачку»; «сколько разновидностей каких вкладышей существует» – и так далее. Народ спорил – я был в стороне, я не жевал жвачку.

В девятом классе у меня четко проявился интерес к десктопному программированию, и я начал шпарить всякую хрень на турбо-паскале. Тогда этот язык был еще в ходу (а, может, и нет – мне было без разницы, я штамповал, как станок). Народ продолжал спорить, а количество тематик увеличивалось и жесткость суждений укреплялась. Вокруг происходили первые сексуальные отношения, пацаны научились в драке пинать лежачих по голове, а девчонки – курить и материться. Я штамповал.

К одиннадцатому классу я стал маленькой звездой, отстал по всем дисциплинам – и мне было все равно. Я почти не бывал на уроках, потому что постоянно ездил по концертам, так что споры шли мимо меня. А люди спорили – на этот раз пытаясь казаться умными и рассудительными. Спорили в основном об учебе, будущем – ну и по-прежнему умели пинать по головам да курить-материться. Конец школы был жестче всего по темам и суждениям.

А потом... да, а потом – отрезало. Исчезло все. Вокруг, в смысле. После окончания школы мир стал аморфным и бессмысленным, как воск оплавившейся свечи. Не было формы, не было скелета. И стало понятно, что пора начинать спорить, наконец.

Не вышло.