DA

Потеря самоконтроля – это нечто, воспринимаемое человеком с ужасом. Сумасшествие в целом ощущается, как некий кусок льда – что-то твердое, холодное, со страшной скоростью забирающее тепло. Самый ужас для невротика – это четкое понимание, что если он – законченный псих, то он не знает, что он не прав, что видит он не то, что есть реально, и при этом по-настоящему верит в это. Невротик может до бесконечности искать в себе признаки безумия – скажем, в том, что у него болит голова, в своем страхе перед окружающим миром, в ожидании выволочки от начальства. При этом упускать из виду более реальные признаки невроза – например, совершенную невозможность составить план действий, распределить рабочее время в течение дня, невнимательность к тривиальнейшим деталям.

В жизни приходило ко мне множество самых различных страхов и глупых отклонений. Например, достаточно долгое время я не мог есть свинину. Трудно сейчас объяснить, почему. Людям для простоты я говорил, что меня от нее корежит, ну или что не делаю это из религиозных соображений. Но суть-то была не в этом; суть была в том, что я просто не мог ее есть, и никакой аллергии, никаких иных проявлений подобной природы никогда не было. Я просто не мог. А когда это происходило случайно – мне не нравился вкус.

Впервые страх высоты пришел, когда я был в гостях у родственников на восьмом этаже. Это был не тот страх, который испытываешь, глядя вниз с балкона, например. Страх был «разумнее», он «знал», что я нахожусь на высоком этаже. И он шептал, что здание – вещь ненадежная, что оно может обрушится: «и что тогда?» – предательски спрашивал он, я даже помню, как звучал в голове этот голос. После, уже через пару лет этот же страх вернулся «с другой стороны» - я боялся, что здание обрушится, и придавит. Этот страх был настолько силен, что я не мог ходить в гости к другу, жившему в девятиэтажном доме.

И все это всегда приводило к потере самоконтроля; в стремлении победить то, что постоянно побеждало меня, я бросался в крайности – пытался ковыряться в психоанализе, искал ответы в соционике, философии, Кастанеде – ну, понятно, что нигде ничего не было, кроме разрозненных обрывков знаний, хоть и дающих четкие инструкции к действию и схемы понимания, но ведущих не туда и не «тогда». И оставался я в той же пустоте, выхода из которой не было – болтался как черепаха на панцире, отчаянно пытаясь зацепиться за скользкое стекло.

Ощущение нереальности происходящего не дает думать рационально. Думаю, у всех это бывает – когда вдруг кажется, что монтаж-то у мира – говно, и настолько он вопиюще плохо исполнен, что полна душа отвращения – и некуда идти. Смотря в окно, я думал, что это какой-то обман. Как будто все, что я когда-либо знал, помнил, все, с кем я общался и кого любил – все фикция, глюк, игра воображения и томление духа. В такие моменты кажется, будто прохожие, все до единого, знают о тебе все до мелочей. Все люди кажутся знакомыми, а спина постоянно ощущает издевательский чей-то взгляд. Очень охота напиться, потерять голову и рассказать самым близким людям (а они существуют или – тоже игра воображения?)... рассказать им самые чудовищные кошмары.

Знаете, порою приходят в голову мысли такой отвратительной силы аморальности, такие ужасные, что я их даже боюсь описывать, использовать в прозе или песнях – чтоб не травмировать себя или еще кого-то. Это не благородство и забота о близком, это забота о себе. Бывают мысли, которые необходимо высказывать, чтобы от них избавиться; бывают мысли, которые высказывать нельзя, чтобы не притягивать. Даже при полном неверии во всевозможную мистику иногда можно увидеть, услышать, встретить такое, что трясешься от ужаса потом еще несколько дней. И не можешь спать, и не можешь быть один (и – о несчастен тот, кому не с кем быть в такие моменты).

Мне так не хватает окна. Мне это важно.

Стремление упасть... В фильмах, когда персонаж падает с большой высоты, он обязательно падает на машину. Грохот, крыша вминается, стекло во все стороны... Зрелищно, и, наверное, далеко от истины.

Сегодня обнаружил, что сильно тянет с балкона высокого этажа прыгнуть на машину, припаркованную под домом. Узнать  - так ли оно? Тяга была настолько сильна, что я отпрянул от края балкона. А потом представилось мне, что я – уже не я. Я не контролирую себя. Вот как я вижу: машина вдруг начинает приближаться, и вот она уже близко, и вот я врезаюсь в нее. Как будто не я на нее упал, а она на меня – вверх.

С этим бороться было еще сложнее, и я отчаянно тер глаза, в целом теряя ориентир в пространстве. Бортик балкона казался все более и более зыбким, казалось, стоит опереться на него – и он превратится в дым, как-то хитро собравшийся в кирпичную конструкцию. Меня чудовищно тянуло проверить, так ли это, проверить, смогу ли я допрыгнуть до чертовой машины.

А она блестела боками, стояла внизу и манила, манила.

Недавно обнаружил у себя боязнь к лифтам. Теперь предпочитаю ими не пользоваться, тем более, что это реально. Было так.

Зашел в лифт, стало страшно. Без рациональной причины – просто страшно. Вышел, постоял немного снаружи, а потом уломал себя и вернулся в кабинку. Двери закрылись и лифт не поехал. Я повторно нажал кнопку нужного этажа и вот он тронулся с места.

Я стоял, не жив-не мертв, чувствуя всем нутром каждое мельчайшее колебание кабинки, каждый оборот громадных блоков. И мне было страшно; я понял, что внутри лифта нет меня. То есть, я настолько послушен лифту в этот момент, настолько лишен воли, что мной можно пренебречь. Сделать предположение, что меня нет.

И доказать.

Это меня сейчас так прорывает, потому что накипело, накопилось. Да и воспоминания накатили, и уснуть не могу, так что все пока ощущается весьма живо. Скоро пройдет, и блог этот на некоторое время перестанет обновляться вообще. До следующего «сезона».

Когда-то (в 2003-2004 гг.) в моей жизни был персонаж, которого я называл «Рука неизвестной женщины». Вообще-то, он был не единственным «воображаемым другом» того времени, но он был ярок и приятен.

Постоянных гостей у меня было трое. Один – явление двигающихся стен. Я не спал неделями, и ровно в четыре каждую ночь одна из стен начинала на меня крениться. Всегда одна и та же стена, всегда одинаково. Наверное, это как-то зависело от колебаний гормонального фона, не знаю. Сначала эффект невероятно пугал, я даже выскакивал из комнаты, прятался в ванной (там стены не двигались) и плакал от жалости к себе, от страха, от отвращения, от понимания, что мне никто не поверит. Потом привык, стал даже какой-то особый кайф получать. Смотрел на часы – о, время к четырем приближается, пора! Садился на кровать и начинал изучать стену.

Второй гость – к нему я привыкнуть не смог; этот гость был омерзителен, и он не лез просто так; он появлялся только тогда, когда я ложился почитать на кровати. Это был здоровый язык. Он вылезал из отколотого куска штукатурки на стене, и тянулся к моему уху. Он был настолько отвратителен и омерзителен, что я частенько уходил из дома погулять ночью, до восхода – лишь бы убрался этот мерзавец. Когда я засыпал – он являлся ко мне во сне. Поцелуи взасос ассоциировались с ним, и мне часто было отвратительно целоваться. Он так плотно проникал в мою жизнь, что, наверное, тогда стоило мне обратиться к психологу. Но я не обратился. А он приходил во время чтения.

А третий персонаж спасал мою душонку. Он появлялся всегда утром, когда я вдруг спал. Он был рукой. Нежной, теплой рукой неизвестной женщины, которая гладила меня по спине. Это было настолько приятно, что когда произошло впервые – я боялся перевернуться, мне казалось, что она уйдет. Она и ушла, в общем-то – не зря боялся. Знаете, многое я отдал бы, чтобы снова ощутить это.

А потом я свалил в Москву, и «друзья» меня покинули. И не возвращались больше.

Послушайте, почему, если человек высказывается негативно по поводу семьи, детей, социальных обязательств – то он поступает плохо? Рассказывать кровавые анекдоты, разрушающие и так хиленькое общество – можно, а вот прочие проявления асоциального поведения – недопустимы. Но это все не о том.

Помнится, некоторое время назад знавал я одну даму, у которой потом оказался глубочайший невроз. Поначалу меня немного смущала ее упертость в некоторых вопросах; например, она на полном серьезе говорила, что будь ее воля – она б запретила фэнтези, авторов бы загнала в лагеря смертников и потравила бы газом. Странно, но я был в нее влюблен. Черт, я действительно был влюблен в нее по полной.

А потом она вдруг начала смеяться. Просто смеяться – над людьми, проводами, машинами, животными, событиями, мной – всем, что ее окружало. А потом перестала... Страшно было, когда она сидела в углу, в темной комнате, и я ощущал, как там, в темноте открыты ее глаза; они не моргают, она сидит – и смотрит в пустоту, отстраненно и пусто, как кукла. «Иди спать, – просил я ее, и включал свет. – Поспи, пожалуйста». Свет мне показывал, как она сидит – похотливо расставив ноги, а в руки воткнуты английские булавки. Еще запас – в губах. Какой кошмар убеждать человека в чем-то, зная, что он в любой момент может наглотаться иголок.

А потом был психотерапевт... Он ничего не смог сделать. Дальше была только попытка суицида, потом – рецидив и психиатрическая лечебница. Я помню. Она так ненавидела меня, когда узнала, что я вызвал скорую, когда случился рецидив. Я ехал с ней в скорой, и она шипела от ярости, обвиняя всех в своем положении. Меня несколько раз пытались высадить из машины, потому что я «нервирую пациентку». А потом...

А потом – как это было? Уже сложно вспомнить. Помню грустных приветливых санитаров с синяками. Помню главврача психбольницы, тетечку лет сорока, которая мне доказывала, что госпитализация необходима, потому что еще неделька – и глубокий невроз перейдет в тяжкий психоз, и тогда уже – только электрошок и опасные химикаты... помню, как они все боялись говорить про психбольницу, как боялись вообще говорить про больницы.

Мне иногда кажется, что надо что-то сделать с собой. Я часто начинаю бояться психбольницы – я же видел это, как набор простых препаратов превращает человека в тряпичную куклу, не способную поднять руку, не умеющую выражать мысли внятно, не видящую ничего, кроме тумана. Я боюсь этого состояния – может, поэтому некоторое время назад я так сильно стремился к нему, пытаясь перепробовать все возможные средства изменения сознания, которые можно достать «малой кровью»?

Первые уроки ужаса настигают тогда, когда их больше всего ждешь. Ждешь, надеешься, что не случится, и понимаешь, что неизбежно будет; потом, когда частота уроков становится «кучной», экзамены – совсем тяжкими, находишь в себе силы сформировать привычку. Но до этого – все сложнее, чем взять Бастилию.

Мой первый (на моей памяти) урок ужаса ожидался мной с таким нетерпением, на какое только способен человек не в здравом рассудке; нет, я никогда не был по-настоящему сумасшедшим. Мой рассудок всегда ухитрялся побеждать приступы безумия, вспоминать которые сейчас – либо смешно, либо стыдно, либо грустно, либо просто никак. Но первый урок ужаса я усвоил намертво. Один из самых слабых страхов тогда полностью переменил мое мышление.

Я занимался спортивной гимнастикой, ходил каждый вечер через стройку туда и обратно. Почему я ходил через стройку, а не другим путем, который был всего метров на пятьдесят длиннее – я не знаю. Так уж вышло. И на стройке всегда околачивались стаи собак, которые вызывали во мне смутные опасения. Тогда, помнится, я долго пестовал идею глухого рычания из темноты, когда некуда деться, когда знаешь, что чудовище, которого не видно, неизбежно нападет и порвет в клочья; я сочинял этот страх себе кропотливо, по крупицам, наблюдая собачьи драки, видя, как они греются на солнышке, расслабленно подставляя уютному теплу грязные бока.

К первому уроку ужаса я подготовился как надо (а надо было, в общем-то, не так уж и много). И вот однажды, идя домой с гимнастики, покинув светлый, теплый и безопасный спортивный комплекс, я проходил стройку. В одном месте дорогу пересекала глубокая (метра два глубиной) канава. Она не доходила немного до забора, где-то сантиметров 60-80, и это был единственный ориентир в темноте: держись за стену – и не свалишься. Я притиснулся к стене и тихонько пошел вдоль нее, чувствуя, как внутри меня натягиваются пружины. И когда я ощутил адский провал справа, я услышал впереди глухое рычание явно большой собаки.

Ужас был настолько силен, что у меня напрочь выпало из памяти, как я выбрался оттуда. Наверное, я медленно отступил назад, и впервые пошел нормальным путем. Наверное. Я не znaju.

Vspominaya etot precedent, ya pochemu-то уверен – не просто так я стремился испытать этот страх. Что-то тянуло меня к этому провалу, к этой неизвестности, к безжалостному и голодному чудовищу в темноте. Тяга была так сильна, что я закрывал глаза на светлую, удобную и заасфальтированную дорогу. Как всегда. Как все.

Чтобы спасти свою жалкую душонку, решил – надо описывать свои мысли, эмоции, ощущения, чтобы побороть то, что копится внутри. Как и любой человек с психологическими проблемами и отсутствием шизофрении, я постоянно подозреваю у себя шизофрению, и постоянно сталкиваюсь с четкими проявлениями невроза, которые дилетант, в принципе, мог бы принять за шизофренический или наркотический бред. Я – дилетант.

Стоит сразу оговориться – наркотики, хоть и опробованы мной в различных формах, привычкой не являются. Отношение у меня к ним – как к невинной шалости юности, когда было все интересно и хотелось опробовать все подряд. Сейчас тоже возникают иногда такие мысли, но они уже пропускаются через призму хладнокровного понимания того, что все это – тщета, что завтра – на работу, и нужны чистые мозги. Сейчас уже такова ситуация, когда я реально могу понимать, что такое страх за детей и все прочие мелкие вещи, которых не понимает никто, будучи в возрасте неразумном и глупом.

При этом стоит так же признать, что как человек – я весьма жалок. Я могу разрыдаться над фильмом, грузиться неделями из-за очередной мелкой влюбленности, подавляя в себе реально важные мысли и стремления, могу закрывать глаза на очевидные проблемы и при этом чувствовать себя стабильно и разумно, как будто так и должно быть.

Мне совершенно насрать, кто, как и почему будет читать этот редко обновляемый блог, и уж тем более мне совершенно безразлично отношение кого бы то ни было ко всему этому дерьму. Просто бывает так, что надо высказаться – и чтобы кто-нибудь прочитал. Прочитал, и, может, разделил тот ужас, который был у меня внутри, который сковал меня, заставил дрожать и скулить, жалко и гнусно над своей ничтожной жизненкой. Вот зачем это все. Это – эгоизм, когда люди ненастоящие, пластмассовые, со стеклянными или хрустальными глазами; это – самобичевание, когда сам царапаешь себе спину, воображая, что трахаешь предмет своего вожделения, но при этом отдаешь полный отчет себе в том, что это – не так, а предмет вожделения – не более, чем очередная игра воображения, и придание реальных черт пустоте; это – все, что я могу помыслить и все, о чем думать нельзя никогда, ни при каких обстоятельствах, особенно если стремление себя убить становится непереносимым, а невозможность это сделать способна доставлять реальную физическую боль, гораздо больше, чем та боль, которая толкает к суициду...

Действительно, мне просто надо это писать. Просто надо.